Создание первого в России Фонда помощи детям политзаключённых.

Елена Георгиевна Боннэр родилась 15 февраля 1923 года в семье партийных работников в Туркмении. В 1937 году родители были репрессированы. В 18 лет  ушла на фронт, служила медсестрой в военно-санитарном поезде, получила тяжелое ранение. После войны  окончила Ленинградский медицинский институт. Ее исключали из интститута за высказывания о "деле врачей", восставновили уже после смерти Сталина. В 1965 году Боннэр вступила в КПСС, что называла потом одной из самых серьезных ошибок в своей жизни. В 1972-м году вышла из КПСС и занялась активной правозащитной деятельностью.


В том же 1972 году вышла замуж за академика Андрея Сахарова. Много позже она скажет в одном из интервью: "Я не люблю, когда меня называют женой Сахарова, вдовой Сахарова... Я сама по себе..."

Елена Боннэр была участницей передачи дневников Эдуарда Кузнецова на Запад, в 1973 году неоднократно допрашивалась по этому делу. 

Основала фонд помощи детям политзаключённых, отдав в него полученную Сахаровым премию Чино дель Дука.

Елена Боннэр представляла академика Сахарова в 1975 году на церемонии вручения Нобелевской премии в Осло. 12 мая 1976 года подписалась под учредительным документом Московской Хельсинкской группы. Вместе с Сахаровым поехала в ссылку в город Горький (1980 г.). В 1984 году была осуждена Горьковским областным судом по ст. 190-1 УК РСФСР (клевета на советский общественный и государственный строй), наказание отбывала по месту высылки мужа в г. Горьком. В декабре 1986-го вместе с мужем вернулась в Москву.

Входила в комиссию по правам человека при президенте России до 28 декабря 1994 года. Вышла из состава комиссии, не считая для себя возможным сотрудничество с политическим режимом, развязавшим чеченскую войну. Елена Георгиевна руководила Фондом им. А. Д. Сахарова, была председателем неправительственной международной организации "Общественной комиссии по увековечению памяти Андрея Сахарова — Фонда Сахарова".
В последние годы Боннэр жила в США.
10 марта 2010 года она первой подписала обращение российской оппозиции к гражданам России "Путин должен уйти".

Источник: Радио Свобода

18 июня 2011 в 1:55 дня в Бостоне (США) после тяжелой болезни ушла из жизни Елена Георгиевна Боннэр.

Согласно желанию Елены Боннэр, ее тело будет кремировано, а урна с прахом захоронена на Востряковском кладбище в Москве, вместе с ее мужем, матерью и братом.

Пожертвование в память Елены Боннер можно направить в Фонд Андрея Сахарова (ASF, 7112 Wesley Road, Springfield VA 22150).

БОННЭР ЕЛЕНА ГЕОРГИЕВНА

(р. 15.02.1923, Мерв (ныне Мары), Туркмения – 18.06.2011, Бостон, США, штат Массачусетс)

Врач-педиатр, литератор, общественный деятель. Член Московской Хельсинкской группы, основатель Фонда помощи детям политзаключенных. Жена и соратник Андрея Сахарова.

Отец Елены Боннэр, Г. С. Алиханов, – видный участник революционного движения в Закавказье. С 1917 – большевик; в 1921 – первый секретарь ЦК компартии Армении. Затем работал на различных партийных должностях в Ленинграде и Москве. С начала 1930-х – заведующий отделом кадров Коминтерна и член его Исполкома. В 1937 арестован и в 1938 казнен. Вскоре была арестована и мать, Р. Г. Боннэр, также партийный работник.

После ареста родителей Елена переехала в Ленинград к бабушке, окончила там школу, в 1940 поступила в Ленинградский педагогический институт на факультет русского языка и литературы. В 1941 пошла добровольцем на фронт, работала медсестрой в санитарных поездах; была дважды ранена. Демобилизовалась по инвалидности в августе 1945.

В 1947 поступила в 1-й Ленинградский мединститут. В марте 1953 на комсомольском собрании отказалась участвовать в осуждении «врачей-убийц»; от отчисления спасли смерть Сталина и прекращение «дела врачей». После окончания института работала участковым врачом, педиатром в родильном доме, преподавала в медицинском училище.

Наряду с этим занималась литературной деятельностью. Очерки Боннэр печатались в журналах «Нева», «Юность», в «Литературной газете». Работала редактором Ленинградского отделения Медгиза, внештатным консультантом в литературной консультации Союза писателей. Участвовала в составлении сборника «Актеры, погибшие на фронтах Великой Отечественной войны»; была одним из редакторов-составителей книги друга своей юности, погибшего на фронте поэта Всеволода Багрицкого «Дневники, письма, стихи» (Москва: «Советский писатель», 1964).

Во второй половине 1960-х знакомый Боннэр, бывший политзаключенный Ф. Красавин вводит в круг ее друзей своего приятеля по мордовским политическим лагерям Эдуарда КУЗНЕЦОВА. Вслед за ним в доме Б. появляются Валерий ЧАЛИДЗЕ и другие диссиденты. В качестве «родственницы» КУЗНЕЦОВА, вновь арестованного в 1970, присутствовала на суде («самолетный процесс»), вела запись судебного заседания, добилась свидания с ним — сначала в следственном изоляторе, а потом в лагере. Позднее, в 1973, когда КГБ расследовал обстоятельства передачи на Запад «Дневников» КУЗНЕЦОВА, выступила с заявлением, в котором взяла ответственность за передачу «Дневников» на себя.

В доме В. ЧАЛИДЗЕ знакомится с Андреем САХАРОВЫМ. В октябре 1970 они вновь встретились в Калуге во время судебного процесса над Револьтом ПИМЕНОВЫМ и Борисом ВАЙЛЕМ и в 1971 поженились.

В 1972 вышла из КПСС, в которую вступила семью годами раньше.

Активный участник правозащитных кампаний 1972-1976. Ее подпись стоит под многими петициями в защиту преследуемых, а также под коллективными документами более общего характера: например, под обращениями «О политической амнистии», «Об отмене смертной казни» (1973), под «Московским обращением» (1974). Сопровождала А. САХАРОВА в его поездке в Омск на суд над Мустафой ДЖЕМИЛЕВЫМ (1976).

Вместе с мужем организовала тайную отправку за рубеж ряда литературных произведений Александра ГАЛИЧА, Владимира МАКСИМОВА, рукописи романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», арестованного КГБ в начале 1961. Принимала активное участие в организации и проведении многочисленных пресс-конференций для иностранных журналистов у себя на квартире, в частности – пресс-конференции 30.10.1974, где было объявлено об учреждении заключенными Дубравлага и пермских политических лагерей Дня политзаключенного в СССР.

Боннэр принадлежит идея создания Фонда помощи детям политических заключенных (сентябрь 1974; позднее слился с Фондом помощи политическим заключенным и их семьям), куда А. САХАРОВ передал премию, присужденную ему во Франции за заслуги в гуманитарной области (премия Чино дель Дуко).

В 1975 получила разрешение выехать за границу для лечения. В октябре, когда стало известно о присуждении А. САХАРОВУ Нобелевской премии мира, находилась в Италии. По доверенности мужа представляла его в Осло на церемонии вручения премии.

В мае 1976 вошла в состав Московской Хельсинкской группы (МХГ) и принимала активное участие в организации работы и составлении многих документов. Из числа членов-основателей МХГ была единственной, кто к моменту самороспуска группы 6.09.1982 оставался на свободе и не в эмиграции.

В январе 1980 последовала за А. САХАРОВЫМ в горьковскую ссылку. В течение четырех лет была почти единственным звеном, связывающим его с внешним миром: доставляла в Москву и передавала за рубеж статьи, заявления и письма.

2.05.1984 была задержана в горьковском аэропорту. Ей предъявили обвинение в совершении преступлений, предусмотренных ст. 190.1 УК РСФСР (Боннэр инкриминировались ее интервью и выступления за рубежом, а также два из подписанных ею документов МХГ). После обыска и допроса Боннэр, однако, не арестовали, а отпустили под подписку о невыезде. 10.08.1984 Горьковский областной суд приговорил ее к пяти годам ссылки; местом отбывания наказания был назначен Горький. Таким образом связь Сахаровых с внешним миром была практически прервана.

Еще до горьковской ссылки стала объектом беспрецедентной по размаху и ожесточенности кампании, направленной на ее дискредитацию. Разные источники: от анонимных писем до газетных и журнальных статей и брошюр, издававшихся многомиллионными тиражами, – описывали Боннэр как женщину с темным прошлым, которая, с корыстными целями выйдя замуж за академика А. САХАРОВА, постоянно заставляет его, едва ли не силой, выступать с антисоветскими заявлениями; как агента иностранных разведок и международного сионизма, приставленного к А. САХАРОВУ и т. д. Эта кампания достигла кульминации в 1983, когда в журналах «Смена» и «Человек и закон» появились статьи сотрудника Института США и Канады доктора исторических наук Н. Яковлева (позже вышла брошюра того же автора «ЦРУ против СССР», значительная часть которой была посвящена «разоблачению» Боннэр). Вероятно, клевета против нее была не просто частью общей травли диссидентов, но и попыткой предложить населению приемлемое объяснение «феномена А. САХАРОВА». Сам САХАРОВ в своих «Воспоминаниях» высказывает предположение, что авторы мифа о «злом гении ученого» в конце концов сами в него поверили (по крайней мере, в записках КГБ в ЦК КПСС «негативное» влияние Б. на мужа постоянно подчеркивалось).

В сентябре 1983 подала в суд на Яковлева за клевету; суд, однако, отказался принять дело к рассмотрению.

С момента активного включения Боннэр в правозащитную деятельность к ней применялись и «обычные» средства давления: многочисленные обыски, задержания, допросы, «предупреждения». Кроме того, ее (и А. САХАРОВА) постоянно шантажировали судьбой ее детей от первого брака. Дочь, Татьяна Семенова-Янкелевич, и сын, Алексей Семенов, были в разное время под надуманными предлогами исключены из вузов; зять, Ефрем Янкелевич, – уволен с работы. В 1977-1978 все они вынуждены были эмигрировать. Невесте А. Семенова, Елизавете Алексеевой, было отказано в разрешении выехать к нему, что послужило причиной первой голодовки супругов Сахаровых в Горьком (22.11-09.12.1981). Голодовка увенчалась успехом: Е. Алексееву выпустили в США.

Тем не менее, Боннэр была, по-видимому, единственным диссидентом, которому неоднократно (в 1975, 1977, 1979 и 1985-1986) удавалось выезжать за границу и возвращаться обратно. Несомненно, это было связано со специфическим положением ее мужа: А. САХАРОВ рассматривался как «носитель важных военных секретов», и потому власти не решались ни отпустить его в зарубежную поездку, ни выдворить насильно. Если бы Боннэр лишили гражданства во время одной из ее поездок, «проблема Сахаровых» стала бы неразрешимой. В то же время всемирная известность А. САХАРОВА не позволяла отказать его жене в выезде для лечения. Однако получение разрешения каждый раз было сопряжено со все большими трудностями. Последней поездки удалось добиться лишь тремя длительными (май-сентябрь 1984, апрель-июль и июль-октябрь 1985) голодовками А. САХАРОВА. Действие приговора было приостановлено, и Боннэр вылетела в США, где ей пришлось перенести тяжелую операцию на сердце.

Во время этой поездки была написана ее первая мемуарная книга – «Постскриптум», своеобразное продолжение сахаровских «Воспоминаний», охватывающее события 1983-1986. Мемуарные книги А. САХАРОВА и Е. Боннэр образуют единую мемуарную трилогию о горьковской ссылке и перестроечных годах.

Вернувшись вместе с мужем в Москву в декабре 1986, Боннэр активно включается в общественно-политическую жизнь перестроечной эпохи. В 1988 она становится одним из основателей клуба «Московская трибуна» — одного из неформальных интеллектуальных центров демократически настроенной интеллигенции. Вместе с А. САХАРОВЫМ выдвигает ряд инициатив по разрешению армяно-азербайджанского конфликта.

После смерти А. САХАРОВА 14.12.1989 уделяла особое внимание сохранению его творческого и нравственного наследия. Под ее руководством 21–25.05.1991 состоялся I Международный конгресс памяти А. САХАРОВА «Мир, прогресс, права человека». Ею созданы Фонд, Архив и Музей имени А. Д. Сахарова в Москве.

Присоединилась к защитникам Белого дома в августе 1991. Безоговорочно поддержала Президента РФ Б. Ельцина в его действиях по разгону Съезда народных депутатов РФ в сентябре-октябре 1993. В декабре 1994 вышла из состава Комиссии по правам человека при Президенте РФ в знак протеста против военных действий в Чечне. Активный защитник права на самоопределение армян Нагорного Карабаха, чеченцев, иракских и турецких курдов. Регулярно публиковалась в российской и зарубежной прессе.

Биография из Словаря диссидентов Центральной и Восточной Европы
(проект Международного общества «Мемориал» и Центра «КАРТА»)

Н. А. Митрохин

Источник




Фонд помощи детям политзаключённых Боннэр

А. Д. Сахаров     ВОСПОМИНАНИЯ

ГЛАВА 18

Премия Чино Дель Дука.
Фонд помощи детям политзаключенных.
Мои выступления 1974–1975 годов:
Винс, Давидович,
"О праве жить дома", немецкая эмиграция,
письмо Сухарто, в защиту курдов,
встреча с Генрихом Бёллем
и совместное обращение.
День политзаключенного. Угрозы детям и внукам.
Сергей Ковалев

 

В 1974 году мне была присуждена премия Чино Дель Дука. Это – одна из существующих во Франции премий за заслуги в гуманистической области. Ее присуждение явилось большой честью для меня. Премия эта – денежная, и это дало возможность моей жене осуществить ее мечту о фонде помощи детям политзаключенных. Я перевел часть премии на ее имя – эти деньги легли в основу объявленного ею фонда. Как я уже писал, в это время еще можно было переводить деньги из-за рубежа так, чтобы получатель получал сертификаты "Березки". По договоренности с банком деньги переводились по переданному туда списку непосредственно женам политзаключенных, имевших детей. Эта форма помощи была очень целесообразной. К началу 1976 года такие переводы стали невозможными, но и фонд был к тому времени, несмотря на некоторые новые поступления, в значительной степени исчерпан. В дальнейшем некоторая сумма была переведена в Чехословакию для помощи детям политзаключенных, главным образом осужденных за участие в Хартии-77.

В 1974–1975 годах мне, как и до и после этого, пришлось выступать по большому числу общественных дел, в защиту людей, ставших жертвой несправедливости. В 1974 году я выступал по делу баптистского пастора Георгия Винса, одного из лидеров нонконформистского крыла баптистской церкви. Преследованиям подверглись три поколения семьи Винсов. Отец Георгия Винса, приехавший в СССР с проповеднической миссией, провел в заключении большую часть жизни, так же как и сам Георгий и его жена; впоследствии в заключении находился сын Георгия Петр.

Другое дело – нескольких офицеров-евреев из Минска, ветеранов войны, добивавшихся разрешения на выезд из СССР в Израиль. Все они многократно получали отказы и подвергались дискриминации и преследованиям. Среди них – полковник Ефим Давидович. В 1976 году, незадолго до его смерти, я познакомился с этим замечательным человеком; я рассказываю об этом в одной из следующих глав.

Группа литовцев – бывших политзаключенных – рассказала мне о том трагическом положении, в котором находятся бывшие политзаключенные, лишенные возможности после освобождения вернуться на родную землю. Эта проблема – общая и очень трагическая для всех политзаключенных, часть общего вопроса о свободе выбора места проживания; я уже писал об этом раньше. В 1974 году я написал обращение "О праве жить дома".

Несколько моих обращений и писем тех лет посвящены эмиграции немцев. В начале 70-х годов немцы стали составлять списки желающих эмигрировать. Были проведены также небольшие мирные демонстрации в поддержку права на эмиграцию. Власти ответили на эти вполне законные действия суровыми репрессиями. В 1974–1975 гг. и после я выступал в защиту репрессированных.

Мне стали известны сведения, распространявшиеся Международной лигой прав человека, присылавшей мне свои материалы, и Эмнести Интернейшнл о тяжелом положении множества политзаключенных в Индонезии. В основном это были люди китайской национальности. После неудачной попытки коммунистического переворота в 1965 году сотни тысяч людей – опять же в основном китайцев – были убиты, а значительная часть оставшихся в живых согнана в концентрационные лагеря, часто без суда и следствия, просто по национальному признаку (я пишу об этом на основании тех своих источников, о которых я упоминал выше). Спустя десять лет, в 1975 году, они все еще были там. Я обратился с письмом об амнистии к президенту Индонезии Сухарто. Ответа я не имел. В 1977 году в Индонезии под влиянием непрерывной и очень мощной международной кампании, в которой Эмнести Интернейшнл и Лига прав играли выдающуюся роль, была проведена частичная амнистия.

Другое трагическое международное дело, в которое я сделал попытку вмешаться, была судьба курдов. Как известно, курды, составляющие значительную, причем весьма активную, трудовую и часто наиболее образованную прослойку во многих странах Ближнего Востока и Азии, на протяжении многих лет вели активную борьбу за свои национальные права, за самоопределение, за автономию. Эта борьба продолжается и до сих пор.

Сейчас в особенности трагично положение в Иране, где Хомейни и его фанатичные сторонники осуществляют жестокие карательные экспедиции, производят массовые расстрелы курдов.

В 1974–1975 гг. особенную тревогу вызывали акции правительства Ирака, в ряде случаев чрезвычайно жестокие, граничащие с геноцидом. Я дважды выступал с открытыми обращениями в защиту иракских курдов – осенью 1974 года и весной 1975 года. В связи с этими выступлениями я получил письмо с благодарностью от Мустафы Барзани, знаменитого лидера курдов, вскоре умершего в эмиграции.

В декабре 1974 года – обращение к Конгрессу США по поводу поправки Джексона – Ваника. Это одно из моих важнейших выступлений, адресованных законодательным органам. Мою принципиальную позицию по этому вопросу я освещаю в других главах.

В феврале 1975 года я впервые встретился с Генрихом Бёллем. Произведения Бёлля начали печататься в СССР с середины 50-х годов и, наряду с книгами Ремарка, Фаллады и других немецких писателей, были очень важны для людей моего поколения своей глубокой и очень "современной" человечностью, своим противостоянием фашизму во всех его проявлениях. Мы не могли не чувствовать, что сталинизм, формировавший во многом атмосферу, окружавшую нас в юности, это тоже "причастие буйвола".

Бёлль приехал к нам на дачу с женой Аннемарией, поэтом-переводчиком Костей Богатыревым и художником Борисом Биргером – друзьями Бёлля, исполнявшими роль высококвалифицированных переводчиков. Мы с Люсей с волнением ждали этой встречи. Люся сделала парадный обед, учтя при этом, что у Бёлля – диабет, и соответственно приготовив ему то, что можно. Я не имел еще случая похвастаться Люсиными кулинарными способностями. Сама она гордится ими, вероятно, больше, чем многим иным. Готовит она быстро, с удовольствием и с кажущейся легкостью, но на самом деле – "выкладываясь".

У нас во время визита Бёлля была в гостях Томар Фейгин, мама Ефрема и бабушка Моти. Конечно, и сам Мотя сидел за столом, держался он вполне солидно.

Разговор с Бёллем был не простым – и не пустым. При общих, как мне кажется, исходных внутренних предпосылках, при взаимной, как мне чувствуется, симпатии, при свойственной Бёллю терпимости оказалось, что во многом наши оценки, опасения, иерархия целей различны. Это, конечно, не удивительно, если учесть, сколь различны сейчас миры, в которых мы живем: плюралистический, изменчивый, индивидуалистический Запад, сжатый – если говорить о Европе – на маленьком клочке Земли, дорожащий своим материальным благополучием и духовными ценностями (часто больше первым в ущерб вторым) и чувствующий их зыбкость, с широкой традиционной демократией, со свободной, играющей огромную положительную роль в жизни общества, но иногда беспринципной прессой – и наша страна с ее партийно-государственной монополией во всех областях жизни, с закрытостью, с полным трагическим отсутствием информационной свободы, скрытым лицемерием и жестокостью, внутренней усталостью, повальным пьянством, ведущим к деградации народа, коррупцией и безответственностью и одновременно – с огромными просторами и резервами, гигантским населением, разнообразием природы и людей, с унаследованными от прошлого гуманистическими традициями интеллигенции – правда, изрядно растерянными, но в чем-то и вышедшими за ее круг, страна, где все бывает и, по выражению Салтыкова-Щедрина, "не соскучишься", страна, ставшая средоточием мировых проблем, их узлом – так же, как на другом полюсе – США!

В ту, первую встречу мы горячо обсуждали вопрос об эмиграции немцев. Я упрекал их соотечественников из ФРГ: правительство, прессу, граждан – в недостатке внимания к этой проблеме, говорил о том, как трагична судьба немцев в СССР, сколь беззаконны получаемые ими отказы и преследования желающих репатриироваться. Бёлль же говорил о трудностях ассимиляции приехавших из СССР, привыкших к совсем другим нормам поведения, труда, быта, о том, что многие из них чувствуют себя лишними людьми. Но в конце разговора он сказал:

– Жизнь на Западе трудна, а у вас – невозможна!

Во время второй нашей встречи, о которой я пишу ниже (она произошла через несколько лет), мы говорили о ядерной энергетике, о культе автомобиля (см. приложение 6)... В обоих случаях частные темы были, быть может, "надводным" представителем более общей, до формулировки которой мы не успели дойти. Как мне кажется, это было бы выяснение глубинных основ наших позиций.

Одним из результатов нашей встречи в 1975 году было совместное обращение в защиту Владимира Буковского, всех политзаключенных и узников психбольниц, в особенности больных и женщин, отражавшее наше беспокойство, наше желание прекратить несправедливость.

Внутренним результатом встречи с Бёллем для меня стало укрепление чувства глубокой симпатии к этому замечательному человеку.

30 октября 1974 года по инициативе многих политзаключенных впервые состоялся "День политзаключенного", ставший в последующие годы традиционным1.

В этот день политзаключенные лагерей и тюрем СССР проводят однодневную голодовку, требуя осуществления своих прав, а правозащитники в Москве устраивают пресс-конференцию, на которой сообщают иностранным корреспондентам факты нарушения прав заключенных, сообщают о репрессиях, голодовках и требованиях политзаключенных.

В 1974 году и всегда потом, может за одним исключением, эта пресс-конференция проходила на нашей квартире (написано в 1983 году). Пресс-конференция 1974 года была организована Сергеем Ковалевым, Таней Ходорович, Таней Великановой, Мальвой Ланда, Сашей Лавутом – все они, кроме эмигрировавшей Ходорович, теперь (т. е. в 1983 г.) сами политзаключенные.

Я сделал на конференции вступительное заявление, а также зачитал свое обращение. Затем с сообщениями и документами (многие из них были тайно, с большими трудностями и опасностями переправлены из тюрем и лагерей) выступили Сергей Ковалев и другие инициаторы конференции.

Официально, согласно Исправительно-трудовому кодексу, в СССР нет политзаключенных. Все они считаются осужденными за уголовные преступления (к таковым относится такое, как "распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй"; фактически это преследования за убеждения, но именно этого власти не хотят признать). Если кто-то из политзаключенных в жалобе начальству или даже в личном письме называет себя политзаключенным или просто употребляет этот термин, то это, в свою очередь, считается клеветническим высказыванием и влечет за собой самые суровые репрессии.

Политзаключенные делят со всеми заключенными СССР тяжесть их положения, не соответствующую требованиям гуманности и современным, принятым в большинстве демократических стран нормам. Основным документом, определяющим положение заключенных, является Исправительно-трудовой кодекс (ИТК). Уже его изучение указывает на такие черты положения заключенных, как обязательный, т. е. принудительный, труд1, жесткая регламентация числа и продолжительности свиданий, ограничения переписки2 и продовольственных посылок, применение в качестве наказания карцеров. Тяжесть положения заключенных усугубляется многочисленными секретными инструкциями, а практика еще более жестока и неприглядна.

Обязательный труд заключенных обычно бывает очень тяжелым и часто вредным, без соблюдения необходимых мер производственной гигиены. Не только отказ от работы, но и невыполнение норм выработки (часто непосильных) влечет за собой репрессии: лишение свиданий и права переписки3, лишение денег на ларек, т. е. ухудшение и без того очень скудного питания, заключение в карцер.

Свидания возможны только с родственниками, их число и максимальная длительность жестко регламентированы1. Каждое свидание, особенно "длительное" ("личное"), становится событием, которого приходится ждать месяцами (это в лучшем случае, если свидания происходят в положенное время), а начальство пользуется правом отменять свидания при малейшем недовольстве поведением заключенного, часто абсолютно произвольно. Иногда свидания отменяются, если в зоне произошло что-либо, о чем не хотят просачивания сведений на волю, например голодовка заключенных. В результате нередки случаи, когда у заключенных нет никаких свиданий годами! Обычным является произвольное уменьшение длительности свидания; это всегда большая беда и психологическая травма для заключенного и его родных – жены, матери, – приехавших за сотни километров. "Длительное" свидание иногда вместо положенных трех суток администрация прекращает по истечении всего суток – даже покормить заключенного за это время не успеть, а "краткое" свидание иногда длится менее часа!

Переписка тоже жестко регламентирована и ограничена и подвергается цензуре, причем часты произвольные конфискации писем. У многих известных мне политзаключенных многие месяцы подряд конфисковывались все письма, и они вели трудную борьбу за право переписки (среди них были Кронид Любарский, Сергей Ковалев).

Применение в качестве меры наказания ПКТ, ШИЗО и БУРов ("помещение камерного типа", "штрафной изолятор", "блок усиленного режима" – все это разновидности карцеров) по существу является узаконенной пыткой голодом и холодом2.

К этому надо добавить, что даже в "норме" питание заключенных только поддерживает жизнь; оно крайне бедно витаминами и белками, не питательно и не вкусно. Продуктовые посылки в лагерь (возможные только в строго регламентированном объеме со второй половины срока) не могут содержать витамины и многое другое, самое необходимое.

Положение политзаключенных в особенности отличается от положения обычных заключенных тем, что они осуждены фактически за убеждения и поэтому обычная формула "не встал на путь исправления" со всеми вытекающими отсюда последствиями для них означает – остался верен своим убеждениям. В результате лагерь и тюрьма под видом "перевоспитания" ломают политзаключенных, ломают жестоко и систематически. Отсюда – бесчисленные трагедии. Отсюда же требования политзаключенных установления для них отдельно от уголовных заключенных "статуса политзаключенных", главная идея которого: уважайте наши убеждения – достаточно того, что мы за них в заключении.

Ужасный бич советских лагерей и тюрем – повторные осуждения лагерным или тюремным судом на новые сроки (для политзаключенных большей частью за так называемые клеветнические измышления по показаниям других заключенных, добровольных или, чаще, вынужденных доносчиков и лжесвидетелей). Вместе с повторными приговорами "на воле" эти осуждения превращают людей в вечных узников.

В места заключения СССР – лагеря, тюрьмы, специальные психиатрические больницы – никогда не допускались представители беспристрастных международных организаций, таких как Красный Крест и Всемирная организация здравоохранения и другие. А ведь большинство стран, подвергающихся самой острой критике в советской печати за нарушения прав человека, многократно допускали комиссии беспристрастных международных организаций для посещения мест заключения. Сам факт недопущения постороннего глаза свидетельствует, что есть что скрывать! Никакие голословные опровержения советских официальных лиц не могут убедить в обратном.

Вместе с тем я должен отметить, что современные советские лагеря, в отличие от сталинских и гитлеровских, все же не являются лагерями уничтожения. Известные нам случаи гибели политзаключенных (Дандарон, Галансков, Кукк, Шелков и некоторые другие) – каждый является огромной трагедией, часто это преступление властей, но все же они – исключение. (Добавление 1987 г. Хочу добавить следующие имена: Тихий, Стус, Валерий Марченко, Литвин, Анатолий Марченко.)

Я еще буду возвращаться в этой книге к положению заключенных, в особенности в связи с личными впечатлениями во время поездки в Мордовию.

На пресс-конференцию 30 октября пришло много иностранных корреспондентов (большинство с магнитофонами и фотоаппаратами). Мы с трудом поместили их в маленькой комнате Руфи Григорьевны – большей из наших двух, из которой была вынесена мебель: шкаф и кровати – и заменена стульями. Часть из наших стояли в дверях и в коридорчике. Пресс-конференция вызвала заметный отклик в прессе. Что касается КГБ, то он тоже оценил ее по достоинству: организация и участие в этой и других пресс-конференциях Дня политзаключенного неизменно инкриминировались в обвинительных заключениях и приговорах.

В 1974–1975 гг. в связи с моей общественной деятельностью вновь имели место угрозы моим родным – детям, зятю, внукам. В конце 1974 года в Конгрессе США происходило обсуждение поправки Джексона – Ваника. Примерно 20 декабря в нашем почтовом ящике мы обнаружили письмо. В конверт была вложена вырезка из газеты "Известия" с сообщением об обсуждении поправки в Конгрессе США и следующий напечатанный на машинке текст:

"Эти обсуждения связаны с Вашей деятельностью. Если Вы ее не прекратите, мы примем свои меры. Начнем мы, как Вы понимаете, с Янкелевичей – старшего и младшего.

ЦК Русской Христианской партии."

Младшему Янкелевичу, моему внуку Матвею, было в это время немногим больше года (15 месяцев)! Не было никакого сомнения, что эта бандитская угроза исходит от КГБ. Мы не могли относиться к ней иначе, как с самой большой серьезностью.

В конце 1974 года Ефрем ("старший Янкелевич") взял отпуск и выехал на две недели к матери Томар Фейгин, которая жила и работала в подмосковном поселке Петрово-Дальнее. Таня приезжала к нему по воскресеньям. Однажды, когда Ефрем выносил помойное ведро, к нему подошли двое, перегородив дорогу. Один из них сказал:

– Имей в виду: если твой тесть не прекратит свою так называемую деятельность, ты и твой сын будете валяться где-нибудь на помойке!

Об этих угрозах моему зятю я сделал заявление в следственный отдел МВД. Через некоторое время меня вызвали к следователю Левченко (вместе со мной пошла Люся). Он был любезен и уклончив и высказал "предположение", что, быть может, мой зять "сам связан с уголовными элементами, которые его шантажируют". Это предположение на самом деле тоже было угрозой, которая вскоре стала реализовываться.

Вскоре произошли и другие тревожные случаи с Ремой и Алешей. Я расскажу об одном из них, произошедшем с Алешей. Он возвращался из института. На станции метро к нему обратился слепой (или изображавший из себя слепого) с просьбой проводить его в Сокольники. Это Алеше было совсем не по пути, но имея мать – глазную больную – и вообще по свойствам характера он в таких случаях не мог отказать. На это-то, вероятно, и был расчет. Слепой завел его в глухой переулок и исчез. После этого на Алешу набросилась группа молодых мужчин. Произошла драка – Алеше разбили очки, но он сумел убежать. Несколько часов после этого на него устраивались облавы – ему пришлось прятаться в канавах и кустах. Все это время мы сходили с ума от беспокойства, куда он пропал; в отделениях милиции нам говорили: "Вероятно, зашел выпить к приятелям". Никто нам не верил, что этого не может быть: Алеша с 9 лет дал зарок абсолютного воздержания от спиртного и никогда его не нарушал.

27 декабря был арестован Сергей Ковалев, наш друг, замечательный человек, сыгравший очень большую роль в защите прав человека в СССР.

Я встретился с Ковалевым в 1970 году; как я уже писал, он пришел подписать обращение в защиту Жореса Медведева. Люся знала его несколько раньше. В это время он уже был сложившимся ученым-биологом, выполнившим много интересных работ по нервным сетям и смежным биологическим проблемам, стоящим на стыке биологии и кибернетики. Еще больше у него было научных планов. Общее число его опубликованных работ более 60. Но уже тогда по его научной карьере был нанесен удар. Ему пришлось уйти из университета и биолого-математической группы в связи с подписанием письма в защиту Есенина-Вольпина. В 1969 году Ковалев – в числе членов Инициативной группы. Вместе с другими он стоит у истоков правозащитного движения в его современной форме, участвует в выработке его принципов: принципиального отрицания насилия, использования гласности как единственного оружия, законности, стремления к абсолютной точности, полноте, достоверности информации. Мы встречались с Сережей не каждый день, лишь несколько раз были у него дома. С кем-либо другим при этом могли бы возникнуть поверхностные отношения или никакие. Но тут все было иначе. Мы узнали в его лице верного друга – и в общественных, и в личных делах, включая медицинские: тут у него было много дружеских связей. Узнали в нем человека, близкого по духу, по убеждениям.

Сережа был почти всегда загорелым (загар не сходил даже зимой), с голубыми ясными и решительными глазами, слегка курчавыми светлыми волосами; на его лице, обычно озабоченном и "деловом", иногда при разговоре появлялась добрая, какая-то мальчишеская улыбка. Отличительная его черта – исключительная внутренняя добросовестность, "дотошность", перенесенная из научных занятий во все, что он делает. В этом – его сила. Однако отсюда же медлительность, повергавшая его в хронический цейтнот, из которого он выходил не жалея своего времени, отдыха, самого себя. (Потом, в лагере, эта медлительность и добросовестность не облегчали ему жизни – там лучше подхалтурить.)

В мае 1974 года Ковалев вместе с другими объявил, что он принимает на себя ответственность за издание "Хроники"1. Власти не простили ему этого смелого шага – судьба его, видимо, была решена еще тогда. Но за оставшиеся ему семь месяцев он успел сделать очень многое, в том числе в деле Кудирки, в организации Дня политзаключенного, в других делах.

После увольнения из университета Ковалев устроился работать на Опытную рыборазводную станцию2, где начальником одной из групп был муж моей двоюродной сестры Виталий Рекубратский. Они были друзьями еще по университету. На Станции Ковалев занимался вопросами генетики рыб, пытался продолжать что-то из своих прежних работ. У него появились научные идеи и в некоторых других областях.

Последние годы на той же Станции работал мой зять Ефрем Янкелевич. Ковалев имел большое влияние на него, стал для него образцом (и не зря).

Летом один из сослуживцев Ковалева взял у него книгу "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына, чтобы снять с нее фотокопию в лаборатории, где работал его знакомый. При усиленной активности начальника лаборатории Сережина книга была конфискована, а замешанные в "дело" вызывались на допросы, им угрожали. Одного из них – Маресина – за отказ от дачи показаний присудили к принудительным работам. Нескольких (как потом и Ефрема) уволили. С одним из них мы были очень дружны всей семьей.

Во время допросов следователь говорил:

– У вас там целая антисоветская организация, мы это прекрасно знаем. Но Янкелевича мы вызывать не будем: очень нам надо, чтобы о зяте Сахарова кричал весь мир.

Это, вероятно, была игра с целью выудить новые показания о Ефреме и Сереже; никаких иллюзий относительно неприкосновенности Ефрема мы, конечно, себе не строили.

Осенью 1974 года Сергей Ковалев написал председателю КГБ Андропову письмо, в котором он защищал свое право давать принадлежащую ему книгу, кому он считает нужным, и требовал возвращения своей собственности. Через несколько дней он нашел это письмо подброшенным на задней лестнице в самом неприглядном виде: конверт разорван, письмо измято и испачкано. Так КГБ давал знать, что Ковалев – уже не пользующийся всеми правами гражданин, он – вне закона. КГБ любит подобный язык жестов1.

В конце декабря Сергей был вызван на очередной допрос, проходивший в острых, угрожающих тонах. После допроса следователь не вернул ему паспорт, сказав, что Ковалев должен зайти за ним через два дня, утром 27 декабря. Это, по-видимому, означало арест (так и получилось).

Вечер 26 декабря Сережа провел у нас, на улице Чкалова. До него пришли Саша Лавут, Таня Великанова, Рема. Сережа подошел, когда все уже кончили пить чай, голодный. Он попросил Люсю:

– Дай напоследок щец похлебать.

(Случайно вырвавшееся слово "напоследок" оказалось очень многозначительным.)

Люся дала ему щей, еще чего-то, что он любит.

Сидели на кухне: Сережа – на своем обычном месте, спиной к балконной двери, остальные – кто на диванчике, кто на стульях вокруг стола. Говорили о разном, иногда полушутливо, иногда вдруг всплывали жизненно важные, принципиальные, даже философские темы. Все чувствовали, что, возможно, этот разговор – последний перед очень долгой разлукой. Часов в 12 Сережа попросил принести бумагу. Его очень волновало полученное нами за несколько дней до этого письмо, о котором я писал выше, – с угрозами "старшему и младшему Янкелевичам" от ЦК Русской Христианской партии (от КГБ!). Как всегда, он больше думал о других, чем о себе. Сережа написал проект Обращения по поводу письма; он не очень ему нравился, время шло. Наконец, уже в третьем часу ночи, Сережа сказал:

– Ну, ладно. Я пойду. Надо же и домой попасть.

(Подразумевалось – до завтрашнего ареста.)

Все вышли проводить его в прихожую, поцеловались. Он ушел. На другой день С. Ковалев был арестован.

Конец 1974 года ознаменовался для нас не только арестами и угрозами, но и переживаниями совсем другого рода.

В декабре 1974 года Борис Биргер нарисовал наш с Люсей двойной портрет. Эта картина не всем нравится, но мне кажется, что портрет удался, отражает что-то глубинное и важное. Мы с Люсей – вместе, с нашей общей судьбой, общим счастьем и общей заботой. Я – в раздумье, может в сомнении, в мысли. Люся – на минуту замерла с папиросой, но она вся – готовность к действию, помощи (романтическое начало, как сказал Биргер). Глядя на портрет, теперь – на репродукцию, я испытываю странное, волнующее чувство уже ушедшего в прошлое физического, материального бытия того конкретного времени, которое будет уходить все дальше и дальше и после нашей смерти, и одновременно чего-то вечного, остановившегося во времени, внутреннего.

Я надеюсь, в этой книге будет репродукция с картины1. К сожалению, репродукции (черно-белые и даже цветные) плохо передают цветовую организацию картин Биргера, переливающуюся и искрящуюся фактуру его письма. Биргер не принадлежит к числу модернистских художников; он пишет в почти традиционной манере, быть может чем-то – из старых великих мастеров – отдаленно напоминая Рембрандта с его светописью и психологизмом, вряд ли кого-либо еще.

Сеансы продолжались почти весь декабрь – каждый из них был неким праздником. Биргер усаживал нас, потом начиналась его работа. При этом он обычно что-то рассказывал – о своей жизни, о чем-либо еще. Жизнь его действительно примечательна. Во время войны – в разведке. Потом преуспевающий, уже пользующийся известностью и признанием художник, но уже столкновение с Хрущевым на выставке в Манеже не предвещало ничего хорошего. Потом – исключение из Союза за подпись по делу Гинзбурга (кажется) и нежелание покаяться. Начинаются большие материальные трудности. Все же ему оставили мастерскую, и он работает, как никогда до этого, с каждой картиной поднимаясь на новый уровень (конечно, в искусстве нет одномерности, и кому-то ранние вещи могут нравиться больше поздних – но важно движение, отсутствие застоя и самоповторения).

После сеанса или в перерыве – чай, вскипяченный на плитке, разлитый вместе с густой заваркой в стаканы из толстого стекла, заранее приготовленная Люсей, принесенная из дома ее коронная ватрушка с изюмом – она очень нравится и Боре, и нам обоим.

Наши отношения с Биргером, начавшиеся тогда, продолжались и потом. Раз в год, вплоть до 1980 г., он приглашал нас на "вернисаж", показывал свои работы за год, выставляя, конечно, и более старые, в том числе наш двойной портрет1.


"Международный благотворительный фонд помощи детям политзаключённых"

Наши контакты;
fondhelpkinder@gmail.com
г. Киев, ул. Вадима Гетьмана, дом 27, этаж 12, офис 44.
Страница в Фейсбук: https://www.facebook.com/fondhelpkinder/

Все права защищены

 .